КУДА ЛЕТИТ СТРЕЛА?..

Вступление

писатель, публицист

I. ОТ ПРИГЛАШЕНИЯ ДО ВЫСЕЛЕНИЯ

Понять феномен национальной идентичности российских немцев невозможно, не проследив ее «полет» с запуска несколько веков назад. Именно тогда в Россию по приглашению государства прибыли сначала различные специалисты, ученые, каких Россия, силы напрягая, еще не успела подготовить себе сама, но в каковых уже остро нуждалась. Потом из разных германских земель приглашались-зазывались-вербовались уже крестьяне и ремесленники — для заселения, освоения и защиты окраинных тогда земель в Поволжье и на Юге России...
Мост. Большая Волга

Текст статьи

ВСЁ ДВИЖЕТСЯ… ПОКОЙ УЖЕ НЕ СНИТСЯ…

Гуго Вормсбехер

Об идентичности сегодня говорится так много, и этих идентичностей в научном, общественно-политическом и просто болтологическом обороте столько, что определимся: у нас речь пойдет о национальной идентичности российских немцев. И под ней будем понимать то, что отличает российских немцев от «других»: родной язык, национальная культура, национальный характер, образ жизни, обычаи и традиции. И — речь пойдет не об анализе, не о характеристике, не об «измерении» этих ее составляющих, а «лишь» о том, что воздействовало на них, приведя к сегодняшнему состоянию.
Идентичность, как можно заметить, не является чем-то неподвижно-постоянным. К тому же как явление, протяженное во времени, она предстает и субъектом (в действиях, интересах, целях народа, его различных групп и отдельных представителей), и объектом (воздействия различных исторических, политических, экономических процессов и сил), и одновременно сама является непрерывным «четырехмерным» (3D+вектор времени) процессом. Так что говорить о ней — значит говорить о постоянно движущемся-меняющемся субъекте-объекте-процессе. В этом она схожа с летящей стрелой, которая «неподвижна» только в условной отдельно взятой точке своей траектории. Хотя отличается от стрелы минимум тем, что в своем полете испытывает воздействие не только ветра и силы тяжести…
Будем также исходить из того, что национальная идентичность — характеристика достаточно условная, особенно национальная идентичность народа. Ведь она, как средняя температура по клинике, складывается из национальных идентичностей различных групп этого народа — территориальных, социальных, возрастных, которые в свою очередь складываются из идентичностей еще меньших общностей и отдельных личностей. И как рост, вес, цвет волос, умственное и физическое развитие у каждого индивидуальны, к тому же изменчивы (на смену пышной шевелюре иногда приходит сияние лысины, а вместо 90-60-90 вдруг вызывающее вопросы 120-120-120), так и национальная идентичность каждого (а значит и отдельных групп, всего народа) является характеристикой весьма подвижной, зависящей и от жизненных обстоятельств, в которых личности пришлось родиться, вырасти, жить и работать, и от отрезка времени, на котором она рассматривается.

И вряд ли есть две одинаковые национальные идентичности даже у представителей одного народа (какой ряд волшебных изменений милого лица она может претерпевать, всего лишь увидев бюджетную морковку, мы наблюдаем сегодня хотя бы на примере некоторых действующих лиц в национальном движении российских немцев). Однако вполне допустимо, наверное, говорить о национальной идентичности и этнических групп, и целого народа, пусть и как об усредненной характеристике. Потому что составляющие ее в той или иной степени присущи если и не всем, то всё же большинству представителей народа, устойчиво определяя отличия от «других». Благодаря чему соответствующий образ всплывает уже при одном упоминании национальности (например, итальянец или чукча, танец индийский или чеченский, баскетбольные команды Вьетнама или США). Будем это иметь ввиду. Как и то, что национальную идентичность невозможно (пока?) выразить в сантиметрах, граммах, герцах или килобайтах.

 

КОГО ПРИЗВАЛА СЕБЕ НА СЛУЖБУ РОССИЯ?

На ВолгеПонять феномен национальной идентичности российских немцев невозможно, не проследив ее «полет» с запуска несколько веков назад. Именно тогда в Россию по приглашению государства прибыли сначала различные специалисты, ученые, каких Россия, силы напрягая, еще не успела подготовить себе сама, но в каковых уже остро нуждалась. Потом из разных германских земель приглашались-зазывались-вербовались уже крестьяне и ремесленники — для заселения, освоения и защиты окраинных тогда земель в Поволжье и на Юге России.
Национальные идентичности представителей этих двух потоков очень различались по культурным, образовательным составляющим, по составляющим образа жизни, труда. Различию было суждено сохраниться и настолько развиться, что эти два потока в дальнейшем практически не соприкасались. Потому что первые стали в России городскими, в основном столичными, немцами, приобретая на государственной службе, в науке, культуре, искусстве, медицине всё больше «общероссийскую идентичность» вплоть до принятия православия и утраты немецкого языка; а вторые надолго стали колонистами-землепашцами и, проживая изолированно, сохраняли родной язык, вероисповедание, традиции и обычаи, не смешиваясь с «другими».
Но и колонисты имели далеко не единую национальную идентичность. Потому что они прибыли в Россию из разных германских земель, когда Германии как государства еще не существовало; когда немцы в разных землях говорили на разных диалектах, имели свои традиции и обычаи, и отличались друг от друга не меньше, чем, допустим, великороссы от малороссов. Различия были даже конфессиональные: колонисты представляли собой неравные по численности группы лютеран, католиков, меннонитов. Исходя из этих различий, они стремились и на новых землях селиться, создавая островки своей привезенной идентичности, своей прежней жизни; островки, где всё было бы «как на родине».
Различие условий жизни и деятельности у городских немцев и колонистов определяла и различие их судеб, их идентичности. Городские рождались, учились, жили и работали среди русских, впитывая в себя русский язык, культуру и сами внося немалый вклад в жизнь страны и столиц (50 тысяч немцев в Санкт-Петербурге — вполне можно себе представить, какое влияние они оказывали на жизнь города!); они вступали нередко в смешанные браки, и в их национальной идентичности всё большее место получала российская составляющая, весомо дополняя, а нередко и весомо замещая их немецкую идентичность, ведя к их обрусению.
Колонисты же с первых своих шагов на новой родине жили, как и раньше, в своей, немецкой среде: они рождались среди немцев, учились в немецких школах, ходили в немецкую церковь, мало соприкасались с «другими» (сельский труд этого не требовал); они практически не знали русского языка, и только воинская повинность, введенная для них через 100 лет после их прибытия в нарушение начальных договоренностей, вырывала их из немецкой среды.
Таким образом, у российских немцев даже на первом этапе их жизни в России национальная идентичность имела немало и общих, и различающих черт. К общим относилось то, что они (в старших поколениях) были рождены на германской земле; что они выросли, получили образование в немецкой среде; они все были приглашены заинтересованным в них российским государством; они все связывали с переездом в Россию надежды на востребованность своих умений, способностей, трудолюбия и талантов; они все проделали нелегкий путь переезда, длиной иногда чуть ли не в год; они уже на этом пути понесли первые потери «ради интересов России»; они знали только свой родной язык; и они не знали практически ни слова по-русски. Различали же их происхождение из разных германских земель; языки-диалекты; конфессиональная принадлежность; образовательный уровень и сфера труда; время (с разницей в века), пути (сушей, Балтийским морем, Дунаем), опыт (даже через турецкий плен на Дунае) и условия переселения в Россию; материальное положение при въезде (если первых колонистов в середине ХVIII века вербовали, оплачивая им даже переезд, то позже они должны были уже показывать наличие средств, позволяющих самим и переехать, и завести хозяйство).
Существенные различия вносила в идентичность и география расселения: Москва, Санкт-Петербург, другие крупные города; и — колонии-поселения в скудном Поволжье, на благодатном Юге России, в Крыму, в Закавказье. Но даже не проживая все вместе, российские немцы проживали компактно — в пределах городов или чисто немецкими поселениями и группами колоний, что и позволяло сохранять свою немецкую идентичность, на которую еще не оказывалось направленного воздействия извне.
В дальнейшем, по мере увеличения их вклада в становление и укрепление российского государства, в освоение и развитие его территорий, в товарное производство и экспорт сельхозпродукции; по мере всё большего их включения в жизнь страны, развития у них национального образования, издания газет и книг; по мере роста материнских колоний и образования многочисленных дочерних колоний, — территориальная распространенность их компактных образований увеличивалась, а российская составляющая в их идентичности возрастала.
Несмотря на то, что городские немцы и колонисты по-прежнему представляли собой мало сообщающиеся общности, и те, и другие приобретали еще одну общую черту: всё большее значение для страны. Городские — в управлении государством, в его политической, экономической, военной, научной, культурной жизни; колонисты — в освоении и развитии территорий, в повышении их отдачи, в экономике страны. Теперь они по праву могли уже считаться одним из народов России, не меньшим по численности и значению, чем многие другие ее народы. Тем более что как народ они даже были не присоединены к России, не завоеваны, а рождены ею. Стрела их национальной идентичности набирала высоту по мере увеличения их укрепляюще-развивающего вклада в жизнь страны, — до первых всплесков борьбы с «немецким засильем» и распространения на них в годы первой Мировой войны отношения как к противнику — за их национальность. Хотя им, может быть, не меньше, чем русскому народу, была присуща активная преданность своей новой родине. Преданность, которая вполне позволяла им солидаризироваться со Столыпиным в его фразе, брошенной разрушителям России: «Им нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия!». Поэтому служение российских немцев величию России и продолжалось до последнего часа этого величия, — до самой Октябрьской революции.

 

ОТ РЕВОЛЮЦИИ ДО ДЕПОРТАЦИИ

Октябрьская революция и всё, что за ней последовало, стало резким поворотным пунктом и в роли, положении, судьбе российских немцев, и в их национальной ментальности. Так получилось, что именно наиболее «огосударствлённая» их часть — городские немцы, после революции вдруг разом лишились своей прежней, так всегда нужной стране, государствоукрепляющей роли, и вообще будто исчезли. Немцы-военные — генералы, офицеры, нередко еще сражались в Белой армии (в Красной тоже попадались), в том числе среди казачества, где составляли значительную часть офицерства. Но цивильные городские немцы были уже не у дел — ведь свое предназначение они видели в службе царю и отечеству, а не в службе цареубийцам и разрушителям отечества.
Этот феномен: почти мгновенное отторжение, выключение из жизни страны прежде таких заметных и востребованных городских немцев, их исчезновение вместе с жизнью дореволюционной России и их неприход в жизнь новой России, — трудно объяснить иначе, чем их верностью своей исторической роли, их неспособностью, после веков служения России, стать разрушителями России, крушащими всё под вседозволяющим лозунгом «грабь награбленное»; неспособностью стать разрушителями порядка, культуры, храмов, веры. Это была не их роль, поэтому они оказались не только лишними, а, надо полагать, «враждебными» (ведь «кто не с нами, тот против нас») для новой власти, которую на стадии разрушения старого мира массово оккупировали теперь на всех уровнях и во всех сферах уже люди другой ментальности — швондеры и шариковы.
Так городские немцы исчезли «как класс» вместе со своей еще не совсем утраченной немецкой ментальностью и давно укрепившейся в них общероссийской ментальностью. Исчезли, как и научная, культурная элита («дерьмо» для новой власти), которая, если еще не была расстреляна, то вышвыривалась из страны «философскими пароходами», чтобы не мешала разрушать до основанья хотя бы своим немым укором. Исчезли, как позже «исчезли» казачество и самая работящая часть крестьянства — опора аграрной страны.
Так самая значимая в течение веков часть российских немцев, — весь их верхний, наиболее образованный культурный слой, с огромным опытом работы во всех сферах государственной жизни, — была для них как народа и для государства утрачена. Навсегда. И остались практически только колонисты, которые, будучи расселены по окраинам прежней империи и привязаны к земле, не очень-то влияли на политические события ни раньше, ни теперь, но всё же оказались нужны и новой власти. Чтобы в самые тяжелые для революции часы, когда вообще решалась ее судьба, было у кого вымести подчистую запасы хлеба «для голодающих рабочих Петрограда», проводить порезультативнее продразверстки и коллективизации, обрекшие колонистов в 1921 и в 1933 гг. на массовое вымирание от голода; нужны были и как пример того, что колхозы всё же могут кое-что дать, особенно если загнать в них немцев-колонистов.
Образование АССР немцев Поволжья с «округлением» ее территории, сделавшим ее население вмиг на треть ненемецким; создание национальных районов; развитие нового школьного образования с более активным изучением русского языка; освоение новых профессий; совместный труд с представителями других национальностей; обязательная воинская повинность; новая система органов власти, где были теперь и колонисты; а также новые возможности для получения высшего образования, — всё это привнесло в до того мононемецкую идентичность колонистов существенные изменения.
Государственная политика требовала теперь и от них подготовки национальных кадров, представительства в органах власти, и они, впервые в истории, приобретали, пусть локальный, опыт «управления государством» как когда-то городские немцы. (О том, приобретали ли бывшие городские немцы при новой власти опыт хлебопашества, история пока умалчивает). Одновременно, после прихода в Германии к власти фашизма, против российских немцев начались репрессии, основанные на перепуганно-мстительном отождествлении национальности и нации, национальности и идеологии. В ходе этих репрессий почти все национальные кадры — партийные, советские, хозяйственные, интеллигенция, были расстреляны или отправлены в тюрьмы. Еще до начала войны были упразднены все национальные районы; преподавание в тамошних немецких школах было переведено на русский язык — при отсутствии для этого необходимого знания русского языка у школьников и учителей…
Отсюда вполне можно себе представить предвоенную национальную идентичность российских немцев как народа. Как и национальную идентичность каждого российского немца в отдельности — от измученных неспособностью осваивать школьную программу на русском языке учащихся до стариков, по-прежнему не знавших почти ни слова по-русски, но всем своим крестьянским опытом чувствовавших приближение катастрофы.

 

II. ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ ЦУНАМИ
«ЗЕМЕЛЬНЫЕ УГОДЬЯ» ЗА «УКРЫВАТЕЛЬСТВО ШПИОНОВ»

Катастрофа не заставила себя долго ждать: слишком быстро продвигалась гитлеровская армия в благоприятные для нее летние месяцы; слишком громадными были потери Красной Армии, несмотря на неожиданное для германских генералов упорство и героизм ее сопротивления с ярким примером Брестской крепости (среди ее защитников оказалось немало и российских немцев). И хотя о боевых подвигах российских немцев газеты писали даже в те первые месяцы войны; хотя на фронте защищали свою Родину наравне со всеми и 33 000 российских немцев; хотя в АССР НП, как и по всей стране, у военкоматов молодежь требовала направить ее добровольцами на фронт, — 28 августа был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР, которым немцы Поволжья обвинялись ни много, ни мало, как в укрывательстве тысяч и десятков тысяч шпионов и диверсантов и — в недонесении о своем укрывательстве властям. На основании чего их предписывалось выселить в районы Сибири и Казахстана и наделить там «земельными угодьями». Фактически это было обвинением всех российских немцев в пособничестве с предписанием принять меры по условиям военного времени.
И меры были приняты. Немцы Поволжья, а затем и из других еще не оккупированных европейских регионов страны, были депортированы. Российские немцы были сняты с фронтов, вмиг превратившись из защитников Родины в ее «потенциальных предателей». А после депортации всё взрослое население — мужчин с 15 до 55 лет, женщин с 16 до 45 лет, — «мобилизовали в рабочие колонны», т.е. отправили в лагеря, где они под конвоем, за колючей проволокой, со смертностью, сопоставимой (особенно на начальном этапе) с потерями на фронте, работали в тайге, на шахтах, на строительстве оборонных заводов — работали на Победу, до Победы и, кто выжил, и после Победы…
Депортация, трудармия, невиданные репрессии за национальность, послевоенный режим спецпоселения и дискриминация на десятилетия практически во всех сферах жизни не могли не сказаться самым драматичным образом на национальной идентичности. Ведь то, что депортацией все были разбросаны, распылены от Урала до Магадана, от Южного Казахстана до Заполярья; то, что их селили уже не сёлами, не колхозами, как намечалось, а семьями, где как удастся пристроить, — растерзало в клочья не только народ, но и коллективы бывших немецких сёл-хозяйств. И теперь «укрыватели шпионов и диверсантов» проживали среди людей, чей язык мало кто из них знал, и чьи сыновья, отцы, братья сражались и гибли на войне с немцами. В трудармии же всех ждала незнакомая прежде работа, колючая проволока, конвой да смертность, противостоять которой не помог и полученный от голода в 1921 и 1933 гг. теми, кто выжил, «иммунитет»...

 

ПОЛИТРАЗВЕРСТКА ПО ПРЕВЕНТИВНЫМ ОБВИНЕНИЯМ

Как же сказалась депортация на идентичности российских немцев? Для ответа на этот вопрос надо сначала понять, чего они в результате нее лишились. А лишились они в этой политразверстке гораздо больше, чем прежде во всех продразверстках; лишились столького, сколько ни один другой народ в стране: практически всего.
В результате депортации российские немцы лишились статуса одного из народов страны. Лишились всех условий, необходимых для существования любого народа, в т.ч. главного условия — совместного проживания. Лишились государственности, а с ней — равных прав и равных возможностей с другими народами. Лишились своих органов власти и самоуправления, своего представительства в органах власти страны, лишились вообще представительства как народ — по сей день. Как народ они лишились экономической базы своего существования. Обвинениями в пособничестве врагу они были лишены доверия других народов страны: уже не делалось различия между российскими немцами — гражданами и защитниками страны, и немцами-гитлеровцами, напавшими на страну. Отождествление слов «немец» и «фашист» было распространено и на российских немцев. Недоверие к ним, запреты на профессии, на учебу во многих вузах, жесткие ограничения в продвижении по службе, представлении к наградам, дискриминация по национальному признаку, — стали государственной политикой.
Депортация лишила российских немцев социально-культурной инфраструктуры, национальных школ, средних и высших учебных заведений, газет, книг, радио на родном языке. Лишила даже общественных организаций (партийные и комсомольские «собрания» в трудармии, за колючей проволокой, на которые водили под конвоем и которые проводились под конвоем, вряд ли можно считать таковыми).
Разрушение национальной идентичности произошло и на уровне бывших территориальных групп. Потому что были ликвидированы все территориальные образования: автономная республика, национальные районы, существовавшие физически до самой войны, отдельные поселения. А с ними и складывавшиеся в течение полутора веков региональные, поселенческие общности-организмы с их историей, культурой, обычаями и традициями, своим языком. Эти общности были теперь оторваны от родной почвы, раскрошены до семей, до отдельных индивидов, рассеяны по огромной территории, чуждой по климату, по населению, его языку, образу жизни и ментальности. Уже не было в стране поволжских, украинских, крымских, кавказских, ленинградских или московских немцев как общностей; был только «немецкий спецконтингент». Трудармией на годы были также разделены мужчины и женщины, дети и родители, внуки и деды.
Вдобавок депортировать успели в начале войны не всех российских немцев: значительная часть украинских попала под оккупацию, проделав затем свой путь к сибирским «угодьям» через депортацию-угон в Германию, через «репатриацию» за колючую проволоку в те же трудармейские лагеря и под комендантский надзор на долгие послевоенные годы.
Ломка национальной идентичности на уровне народа, его территориальных групп и поселений не могла не сказаться на личностной национальной идентичности. Кроме общих изменений, коснувшихся каждого как представителя репрессированного народа, на нее влияли и факторы, связанные с принадлежностью к той или иной социальной или возрастной группе. Если бывший колхозник должен был теперь добывать уголь, учитель или преподаватель вуза — рыть лопатой траншеи под фундаменты, если 15-16-летние девушки и оторванные от своих детей матери должны были валить лес в тайге, заниматься подледным ловом рыбы на сибирских реках у Полярного круга и толкать под землей вагонетки с «черным золотом», и все вдобавок терпеть несправедливости и издевательства потому, что были немецкой национальности, то можно себе, наверное, представить, в какую сторону развивалась их идентичность.
Свое воздействие испытал и каждый возраст. Так, дети, оставшиеся одни среди чужих людей без всяких средств к существованию, в своих далеко не зимних одежонках, без знания русского или казахского языка, должны были научиться выживать, чтобы пройти жесткий «естественный отбор». (Как много общего и какие различия в этом были у них с детьми других национальностей, чьи отцы были на фронте, а матери с утра до ночи на работе, — наверное, тема особого исследования). У дошколят их выживание зависело почти полностью от того, остались ли с ними братья и сестры постарше, 9-13 лет, которые уже могли что-то зарабатывать в колхозе. У стариков — от того, насколько после коллективизаций, репрессий, депортаций и мобилизаций они могли быть еще полезны и способны к освоению языка мимики и жестов, — потому что практически не знали ни слова по-русски.
Ну, а у представителей среднего возраста, которые должны были совершать трудовые подвиги ради Победы почему-то непременно за колючей проволокой, — многое, даже жизнь, зависело от условий, в которых они теперь оказались. В значительной степени от того, каким было их лагерное начальство, насколько оно стимулировало результаты труда не урезанием и без того голодного пайка при невыполнении нормы, не приговорами к расстрелу «за саботаж» неспособных уже передвигаться от истощения, а заботой о поддержании трудоспособности «контингента». Зависело и от того, насколько «довольствие» трудармейцев (по нормам заключенных) было для начальства неприкасаемым; от того, сколько грузовиков-«полуторок» пустых консервных банок вывозилось позже из сараев этого начальства. И от того, насколько это начальство воспринимало как руководство к действию призыв самого именитого и признанного тогда сеятеля ненависти, писателя Ильи Эренбурга, — «Убей немца!».
В любом случае, для всех возрастных групп общим стало усвоение простой истины: быть российским немцем и при этом выжить в условиях войны с гитлеровскими немцами, даже работая на Победу, — шансов не больше, чем у тех же гитлеровских немцев. Отличие лишь в том, что издевательств, унижений, страданий и оскорблений до гибели приходится пережить гораздо больше, чем им…

 

КАЖДОМУ ПОКОЛЕНИЮ — СВОЙ ЯЗЫК?

Депортация самым катастрофическим образом сказалась и на языковой, образовательной составляющих национальной идентичности российских немцев. (Не только потому, что они были полностью лишены системы национального образования и уже 70 лет не имеют ни одного учебного заведения). Нагляднее это увидеть по возрастной шкале. Так, дети-дошкольники, оставшись без родителей в возрасте, когда ребенок наиболее восприимчив к усвоению языка, оказались фактически выключенными из сферы употребления родного языка: в русских деревнях и казахских аулах (основных местах подселения депортированных) никто по-немецки, естественно, не говорил (можно добавить: и очень не хотел слышать немецкий язык). Лишенные общения с родителями, со взрослыми, в течение всех военных и даже ряда послевоенных лет, они, если выжили вообще, могли сохранить из родного языка только скудный набор слов из своего довоенного детства, слов, которые от неупотребления всё больше вытеснялись русским и казахским деревенско-аульным лексиконом.
Дети школьного возраста, уже знавшие родной язык, в новых условиях также лишены были возможности сохранять и развивать его знание. И, включенные в трудовой процесс той же деревенско-аульной жизни, оставались и в рамках ее лексикона.
Два поколения взрослых (от 15 до 55 лет), находившиеся 4-5-6, а то и больше лет поголовно в трудармии, за колючей проволокой, на примитивных тяжелых работах, могли поддерживать свои знания родного языка разве что воспоминаниями о довоенной жизни. Потому что трудармейская жизнь, от мата конвоиров и начальства до стремления экономить силы даже молчанием, опять же вела к пассивизации родного языка и пополнению знаний русского языка лишь в пределах лексикона лагерной жизни, подконвойной работы, приговоров и сообщений о приведении их в исполнение.
Так и получилось, что после войны, когда выжившие оказались опять вместе (если оказались), повзрослевшие дети еще кое-что понимали иногда по-немецки, но когда родители, так и не научившиеся достаточно русскому языку, обращались к ним по-немецки, отвечали им уже по-русски…
Говорить о том, как депортация сказалась на интеллектуальном развитии российских немцев, — а ведь это тоже не последняя по значимости составляющая национальной идентичности народа, занимавшего до войны одно из первых мест по уровню образования, — сегодня, наверное, вообще «некорректно»; посмотрим лучше, как она сказалась на их общем развитии. Тут много схожего с тем, что происходило в сфере родного языка.
Так, дети, лишенные общения с родителями, старшими братьями и сестрами, дедушками и бабушками (которые часто попадали почему-то в другие села-аулы), не могли и перенимать их жизненный опыт, их образ и уровень мыслей, их знания, и оставались в основном в сфере собственного «жизненного опыта».
Дети школьного возраста были в военные годы фактически лишены возможности ходить в школу. Не только потому, что им надо было работать, чтобы выжить, или потому, что не в чем было ходить в школу, тем более зимой, да нередко в другое село. Но и потому, что многие (из АССР НП все) до депортации учились в немецкой школе; теперь же им в русской школе приходилось «учиться дальше» без знания ее программы по-русски за уже пройденные ими классы по-немецки. А после войны они могли продолжить образование только в вечерней школе, — ведь они уже работали. Отсюда они, как правило, не могли себе позволить ни закончить среднюю школу, ни поступить в техникум или институт. Так на всем младшем поколении сказались слабое знание и родного, и русского языка, и задержанность общего развития.
Трудармейская молодежь была разделена по своей идентичности как минимум на три группы, неодинаковые и по численности. Одна — из уцелевших городских немцев, многие со средним образованием, иногда и со студенческим опытом, вполне владевшие русским языком и не всегда — немецким, с более широким кругозором и жизненным опытом. Вторая — образованная молодежь из колонистов, которая тоже овладела русским языком, но успела впитать и родной диалект, и литературный немецкий язык, и национальные обычаи и традиции, чем очень отличалась от городской молодежи. И третья — та сельская молодежь, которая не смогла до войны преодолеть традиционные для села материальные барьеры в получении образования: она должна была начать рано работать и в лучшем случае имела семилетку немецкой школы.
Вся эта молодежь в условиях трудармии не только не получала пополнения знаний и образования, но, каждодневно стоя перед суровой задачей выживания на заготовке леса, добыче угля и т.д., постепенно забывала и знания, полученные до войны. А после трудармии практически была лишена возможности учиться дальше, — с немецкой национальностью, на режиме спецпоселения, без должного знания большинством русского языка, а также создав теперь уже и семьи. Тяга к образованию всё же помогла некоторым преодолеть преграды, стать специалистами сельского хозяйства, техниками, учителями немецкого языка. Из последних потом вышли нештатные корреспонденты и сотрудники немецких газет, даже писатели и поэты с немалым личным опытом жизни, который, однако, до самого конца перестройки практически не мог быть отражен в их творчестве — цензура для немецкой национальной идентичности и истории была непреодолимей, чем колючая проволока в трудармии.
Самой устойчивой возрастной группой носителей национальной идентичности были, несомненно, взрослые трудармейцы. Потому что у них она была сформирована годами жизни в немецкой среде. И в трудармии они носили ее в себе, будучи лишь ограничены в возможности ее проявления. Изменение их идентичности происходило в основном в форме пополнения ее тем, что вызывалось их новым «статусом», их национальным и человеческим унижением, условиями их лагерной жизни и работы, новым осмыслением ими своей роли, значения, своего будущего. Размеры утрат в знании родного языка или приобретений в знании русского языка определялись «ареалом» их проживания, обозначенного караульными вышками; тематикой их общения друг с другом и с «внешним миром» в лице конвоиров и лагерного начальства; а также их возрастом, замедлявшим процессы усвоения нового. Поэтому после трудармии, уже на спецпоселении, и до конца своей жизни, они оставались главными носителями довоенной национальной идентичности российских немцев: в них было живо то, что они впитали в себя в детстве, юности и зрелости; то, что помогало выживать в трудармии; то, что не давало угаснуть надеждам на возвращение к прежней жизни.
В отсутствие у российских немцев во время войны, после войны и практически по сегодня национальных очагов культуры (Немецкий драмтеатр, открытый в 1980 г. в загазованном Темиртау, и эстрадный ансамблик при Карагандинской филармонии — лишь исключения-эпизоды), зрелое поколение российских немцев было и оставалось последним хранителем и носителем основных составляющих национальной идентичности: диалектов, культуры, фольклора, обычаев и традиций, живой национальной истории. Именно они превращали общение в воспоминания о том, как было «дома»; в соревнование, кто расскажет лучшую историю из «прежней» жизни; в конкурс на лучший шванк; в устный обмен прочитанными когда-то произведениями, — что в условиях, когда до 1980-х гг. (как впрочем и сегодня) в немецких семьях не было немецких книг кроме чудом сохраненной иногда семейной Библии, означало очень много и для самого этого поколения, и для следующих поколений, узнававших из этих воспоминаний, что до войны, оказывается, у российских немцев тоже была какая-то жизнь, и что она очень отличалась от нынешней.
Это же поколение неизменно удивляло своих инонациональных соседей в праздники тем, что проводило их практически трезвыми и всё же очень весело, с не всегда виденными танцами — полька, краковяк, быстрый вальс, и с многоголосым пением красивых старых песен. Из этого поколения вышла основная инициативная часть первых двух делегаций советских немцев, добивавшихся в 1965 г. в Москве восстановления их государственности.

 

НЕДОСМОТР С АРХИПЕЛАГЧИКОМ ИДЕНТИЧНОСТИ

Мы пока не касались национальной идентичности еще одной группы российских немцев — жителей дочерних колоний, образовавшихся на рубеже XIX-XX вв. на Алтае, в Омской области, в Оренбуржье, в Казахстане и в Киргизии. Это десятки сел, где национальная жизнь и идентичность, привезенные из материнских колоний, сохранялись порой даже лучше, чем позже в некоторых материнских, уже подвергшихся основательному воздействию извне. Дочерние колонии тоже испытали на себе прелести гражданской войны, когда белые придут — грабят, красные придут — грабят, да еще уводят с собой мужчин с лучшими лошадьми. Но их жителей хотя бы не сжигали, по приказу комиссаров в кожанках, живьем, заперев в амбарах, как это бывало в колониях на Юге Украины.
В ходе раскулачивания и после прихода Гитлера к власти они тоже попали под репрессивную волну: иногда больше половины мужчин в селе было арестовано, осуждено, расстреляно — за то, что в Германии очередной канцлер пришел к власти, не заключив сначала пакта Молотова-Риббентропа. Они тоже лишились в тридцатые годы образования на немецком языке, когда из школьных библиотек выбрасывали на улицу и сжигали всё, что там было на «фашистском языке», даже произведения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, — немецкий язык превращал во врагов даже классиков...
Тем не менее, обитателей дочерних колоний не успели обвинить в укрывательстве шпионов, как немцев Поволжья и всех, кто говорил, лепетал и дышал по-немецки в европейской части страны. Поэтому их не выселяли — некогда было? или дальше уже некуда было? — и у российских немцев остались островки с немецкими диалектами, традициями, обычаями, образом жизни. Жителей этих сел не коснулась и первая мобилизация в трудармию: она касалась только переселенных, которые даже на новых «земельных угодьях» осмеливались высказывать невосторженный образ мыслей по поводу несправедливых (на их некомпетентный взгляд в отличие от всегда компетентного взгляда компетентных органов) обвинений и невыполнения обещаний, данных при выселении: о компенсациях за сданную недвижимость, скот, хлеб и проч., а также по поводу своего положения. Причем осмеливались высказывать не про себя, как положено патриоту, а вслух, что сразу становилось известным уже местным компетентным органам. И что заставляло эти органы думать, как предупредить опасное развитие невосторженных мыслей. Что привело к новой компетентной мысли: изъять из прибывшего контингента для начала всех наиболее опасных, т.е. мужчин, и локализовать их тягу к не тем мыслям в месте, огражденном колючей проволокой…
Так первая мобилизация местных немцев не коснулась, что позволило им получше подготовиться к трудармии. И прибыли они в нее уже когда ужас, через который прошли первые эшелоны мобилизованных, обогатил и трудармейцев, оставшихся в живых, и их начальство опытом: одних в выживании, других в организации содержания и работы «контингента».
Им повезло и в том, что в трудармию они смогли приехать в гораздо более приспособленной одежде, чем депортированные, — всё же сибиряки, и могли получать продуктовые посылки — ведь у них «дома», в отличие от переселенцев, оставались и дома, и личные хозяйства. У них и дети после мобилизации родителей оставались в родной немецкой среде, часто с бабушкой и дедушкой, в родном доме, с совсем другой, чем у депортированных, материальной базой. Поэтому и выживаемость у этих трудармейцев была, слава Богу, повыше (что дает сегодня некоторым даже повод утверждать, «на личном примере» и «примере родного села», что смертность в трудармии вообще была «намного ниже», чем другие «некоторые» пишут).
Дочерние колонии играли важную роль в сохранении национальной идентичности и в послевоенное время. Потому что их жители, не будучи выселенными, не утратив экономической базы в виде колхозной собственности, избежав конфискации имущества, сохранили и национальные коллективы-организмы своих сел. И оставались в атмосфере родного языка: даже десятилетия спустя дети из этих сел, приходя в первый класс, не знали иногда русского языка. Именно в этих селах было потом легче ввести преподавание немецкого языка как родного: без труда набрать нужное число детей для открытия групп и найти преподавателей.
Зато в конце перестройки и после развала СССР, после полученного отказа в восстановлении государственности российских немцев, именно из этих сел выезд в Германию был особенно разрушительным. Потому что родственные, соседские, религиозно-общинные связи сказывались на принятии коллективных решений о выезде. И потому, что знание немецкого языка — одно из основных требований германской стороны при приеме российских немцев, у жителей этих сел было гораздо лучше. В результате некоторые дочерние колонии вообще закончили свою вековую историю; а остальные во многом утратили свою немецкость после смены выехавших пополнением из иноязычного окружения или из немцев Казахстана, ассимилированных гораздо больше.
Но на самом излете вековых усилий, позволивших этим селам сохраниться даже в годы Советской власти, на Алтае и в Омской области удалось еще создать на их базе, под дальний рев «Люфтганзы», увозящей всё новые тысячи российских немцев, два «немецких национальных района». Сегодня, когда и здесь произошла основательная смена населения (немцев уже меньше трети), коренным образом изменилась и национальная идентичность этих районов, сел, жителей. Что ставит серьезнейшие задачи по ее сохранению. Задачи, решить которые самим районом уже не по силам.
Мост на Волге

  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(1 голос, в среднем: 5 из 5)

Материалы на тему


Литературно-музыкальный портал Анна Герман      К 70-летию Победы: пятилетняя Марина Павленко – участница III МТК «Вечная Память» (песня «Прадедушка»)       Царь-освободитель Александр II      Театр песни Анны Герман: фильмы и концерты      Джульетта - Оливия Хасси      ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ - ЕКАТЕРИНА ВЕЛИКАЯ      Белый генеарл - генерал Михаил Скобелев      Публицистика | Литературно-музыкальный портал Анна Герман      Валентина Толкунова - СЕНАТОР      Владимир Васильев и Мир Балета      Орфею ХХ века МУСЛИМУ МАГОМАЕВУ      Грязная ложь КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ      ПРОРОЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО      Анастасия Цветаева | Литературно-музыкальный портал Анна Герман      Официальный видеоканал Марины Павленко      Они стали светилами для потомков      Ирина Бокова: «Образование — залог устойчивого развития мира!»